Моя родословная от Рувима до Давида (Урал-Смоленск)

[moshekam]

Мать не любила вспоминать эти времена. На все вопросы и проблемы в жизни у нее всегда был один ответ: главное, чтобы не было войны. Но, когда мы все собрались по поводу  ее  90-летия, мне удалось ее разговорить. Есть видеозапись этого «интервью». Теперь, когда мы всей семьей ежегодно собираемся в день ее смерти 17 января, мы смотрим эту запись.   Там она рассказывает, как они уже под бомбами с больной матерью на руках бежали от немцев. Как мать умерла в дороге, и ее пришлось похоронить и потом они не смогли найти это место.  Остановились на Урале, в Оренбургской области. Хотели ехать дальше, в Узбекистан, куда уехала семья старшего брата, но мать была беременна моим старшим братом, а там отец нашел работу, жилье, а значит и шансы на выживание. В декабре 1941 года родился мой брат Лева. Мать рассказывала, как несколько месяцев его негде было купать, ни воды, ни тепла. Есть такая семейная легенда, что сахар он попробовал лет в  5 и долго плевался, так ему он не понравился. Теперь вот живет в Беер-Шеве и свой лишний вес объясняет не сытой жизнью, а голодным военным детством.

После войны отец ездил в Узбекистан искать  своего старшего брата, но не нашел.  Оказывается, что семья Мойше-Залмана в 1946 году репатриировалась в Палестину и отец их уже не застал. Как бы сложилась судьба моих родителей, старших сестер и брата, если бы его старший брат – правоверный иудей, озаботился судьбой своей материи и младшего брата и взял бы их с собой, можно только предполагать.  Думаю, что гораздо удачнее. Но тогда вряд ли появились на свет мы с сестрой Розой, родившиеся в г. Сакмара, Оренбургской области 10 мая 1947 года с разницей в 10 минут. Скорее всего, это были бы уже не мы, и это была бы другая история, написанная не мной и не для вас.



В 1949 году большая семья с шестью детьми вернулась на родину, в Белоруссию, в г. Горки. Но… На месте своего дома и сада нашли только пепелище. Отец начал искать место, где можно было поселиться, и остановился на  Смоленске, ближайшем большом городе, где были учебные заведения,  ведь дети уже подросли и им необходимо было учиться. Ему удалось недорогокупить  голые .шлакобетонные стены размером 6х8 метра на участке в 4 сотки на самом краю города. Пока мы с матерью перебивались у родственников в Белоруссии, он достроил  пол, потолок, крышу и в 1950 году мы вселились в свой дом.

Вот этот дом  №28 по ул. Нижняя Профинтерновская, где я провел все свое детство, и есть для меня Родина.

В 18 лет я окончил техникум, распределился в Новосибирск и Родину покинул. Но почти каждый год на протяжении 40 лет я приезжал сюда. Или привозил на лето своих детей к бабушке, или приезжал на день рождения матери 24 декабря,  или уже после ее смерти, приезжал на могилу родителей и  чтобы уговорить сестер уехать в Израиль, а потом  и помочь им туда перебраться.

В 2005 мои сестры, последние  хранительницы родного очага, наконец-то, после моих настойчивых уговоров Родину продали и в феврале 2006 я их проводил в Израиль. Убедить их уехать было нелегко. Для этого мне пришлось даже свозить старшую сестру в гости к брату, который уже несколько жил в Израиле.

Но он-то  уехал вынуждено, чтобы спасти дочь, которая в России была приговорена врачами смертельным диагнозом.  И действительно,  никого из ее сверстников с этим диагнозом уже давно нет в живых. А в Израиле хоть это заболевание пока не вылечивают, но умеют остановить его прогрессирование и обеспечить человеку полноценную жизнь.
Израиль может гордиться многими достижениями. Но мое самое большое уважение эта страна вызывает своим отношением к слабым и больным. Вот уже второй десяток лет моя племянница ежемесячно принимает лекарств на сумму $2500, каждый рабочий день  за ней приезжает автобус, который увозит ее в центр реабилитации, где такие же больные, как и она, занимаются посильным трудом: рисуют картины, лепят, работают на компьютере. Больные, на которых в России давно уже поставили крест, живут, общаются, занимаются интересным для них делом. И все это за счет социального страхования. И еще платят пособие родителям по уходу  за больным.

Я горжусь Израилем. И я стыжусь России.  По мне, Родина это то место,  куда ты можешь всегда прийти, приехать и тебе будут рады. Пока живы родители, Родина это их дом. В Беэр-Шеве у меня сестры и брат, а главное – старшая сестра, глава рода. И мне там пока всегда рады. В Новосибирске у меня любимая жена, дети, внуки и, я надеюсь, что они мне тоже всегда рады. Получается у меня две Родины:  в Беэр-Шеве и в Новосибирске. Одной Родиной я горжусь, хотя я для нее ничего не сделал.  Другой Родины я стыжусь - жалею ее, вижу, что она смертельно больна, и, будучи не в силах ей помочь,  пока не оставляю ее. Похоже, что дождусь ее смерти, а потом и уеду...

Но вернусь в родной дом. В этом доме, площадью 50 кв.м., с удобствами на дворе и водопроводной колонкой в ста метрах от дома, выросли мы все, шестеро. Отсутствие удобств нас тогда не смущало, так было у всех. Больше врезалось в память голодное время. Я очень хорошо помню, когда нам с сестрой исполнилось по 5 лет, соседка подарила нам  по полному куску белого хлеба, намазанного сливочным маслом и посыпанного сахаром. Это было самое вкусное пирожное в моей жизни. Отец в это время был в лагерях, куда он попал по доносу родственницы как раз этой соседки, и жили мы, мало сказать скромно, мы жили в крайней нужде. Видимо с тех пор, хоть прошло уже больше 60 лет, у меня осталась привычка  ничего не оставлять на тарелке - доедаю все подчистую. Из-за этого вот и таскаю лишний десяток килограммов, оправдываясь  голодным детством.

Отец вернулся по амнистии в 53-м, а в 54-м мы с сестрой пошли в школу. Жили мы на краю города, в рабочем Заднепровском районе и в школу ходили мимо домов, еще не восстановленных после войны.   Эти руины запомнились.   В школе мы с сестрой учились в одном классе, я учился на пятерки, а сестра похуже и помню, как она переживала, что меня раньше приняли в пионеры. После 7-го класса я решил поступать в техникум, так как учиться в школе мне было скучно, и к тому же со следующего года переходили на 11-летку. Получалось, что я всего на полгода закончу позже, но уже с дипломом. А главным аргументом для меня, конечно, была стипендия, которую я не сомневался, мне будут платить в техникуме. Я подготовился к экзаменам и поступил я в самый престижный тогда Смоленский энергетический техникум, в нем как раз был первый набор на новый факультет – радиоаппаратостроение.

В школе я был лучшим учеником, получал похвальные грамоты, помню, в 1 и 2 классе на грамотах были Ленин-Сталин, потом только один Ленин. Но уроки я никогда не делал, домашнее задание я успевал сделать тут же на уроке, пока другие его только записывали. Уровень  обучения в нашей школе соответствовал уровню большинства учеников.  Это были дети рабочих окраин, книгу в руки они брали только в исключительном  случае. Я же начав рано читать, лет с пяти, все свое время прводил с книгой,  и свое начальное образование  я получил не в школе, а в библиотеке.  И если мы детям говорили - хватит сидеть у телевизора, а внукам – хватит возиться с компьютером, то мне говорили – брось ты свою книгу, иди, погуляй на улицу.

Я привык, что мои сверстники, мягко говоря, были малообразованы. И помню, свое приятное изумление, когда придя в техникум, я увидел, что меня окружают такие же  начитанные ребята. Но первые результаты моей  учебы в техникуме меня повергли в шок. Первая моя оценка была двойка. У меня никогда раньше не было таких оценок, и я никак не мог понять, как это произошло. Следующая оценка – опять двойка. Не так уж много было в моей жизни случаев, чтобы я настолько терял уверенность в себе. Я помню, шел домой, пешком под дождем, и думал, что же не так. Ведь я в школе учился точно также и был лучшим учеником. Тогда я понял, что надо заниматься и дома. Просто в школе задавали повторить, что проходили в классе, там не заботились о том, чтобы дети учились сами учиться, а в техникуме нам на дом задавали новый материал для самостоятельного изучения. После того, как я это понял, я снова стал первым учеником, а главное научился самостоятельно изучать новое и сдавать экзамены, что мне потом очень пригодилось не только, когда я заочно учился в институте, но и в любой работе… Получив в своей жизни три диплома об образовании, я совершенно четко понимаю, что главное чему я научился,  это тому, что я научился учиться. В своей жизни я сдал около ста экзаменов: в школе, техникуме, институте, аспирантуре и процентов 90 из них на отлично. За все время у меня была одна тройка – по импульсной технике   в институте. Но именно тогда, во время сессии, мы с женой и старшим сыном въезжали в свою первую новую квартиру. И было нам тогда 45 лет на троих.

В техникум я поступил в 1961 году. Год первого полета человека в космос. И  нас сразу отправили на месяц в колхоз в Гжатском районе, где родился Гагарин. Нас, 14-летних поселили в деревне без электричества, и мы с утра до темна, должны были теребить лен. После дня такой работы ладони  в кровавых занозах, но назавтра надо снова идти теребить лен. И мы шли, и теребили, и я хорошо помню этот свой первый заработок – 3 рубля 50 копеек за месяц каторжной работы. Остальное с нас удержали за еду, ночлег и проезд в поезде к месту работы.  В один из выходных наш руководитель устроил нам экскурсию к дому, где жили родители первого космонавта. Районный центр, одна, не центральная, асфальтированная улица, ведущая к единственному асфальтированному дворику и новенький свежевыкрашенный дом с нетипичной для тех мест плоской крышей.  Для чего было сносить пусть старый, но родной дом, и строить какое-то официальное здание? Но это характерная наша черта во все времена – главное, пустить пыль в глаза. Как говорили мои родители: без штанов, но  в шляпе. По-моему эта поговорка лучше всего характеризует нашу страну.

Годы учебы в техникуме пришлись как раз на время появления КВН. Я был капитаном команды 4 курса и наша команда была чемпионом техникума. На ее базе сформировали сборную команду КВН техникума, но капитаном сборной уже был не я.  Мне просто сказали – так надо. Хорошо помню, что единственный конкурс, который мы проиграли, это был конкурс капитанов. Это был первый случай, когда я   столкнулся с официальным антисемитизмом. При этом все, конечно, всё понимали, но воспринимали это как  объективную реальность. И до этого приходилось сталкиваться с проявлением антисемитизма, но это были скорее бытовые случаи. Еще в детстве мне довелось услышать от соседской девчонки в свой адрес «жиденок». Но там я получил по заслугам – я пытался при обмене коллекциями марок «зажучить» самые мне дорогие. Тот инцидент был в наших отношениях единственным и нисколько не помешал нашей дружбе. Но в памяти остался.

Второй случай уже был в техникуме. Преподавательница русского языка была антисемиткой. Это чувствовалось по всему ее поведению. Другие, может быть, и не замечали этого, да им это было все равно, а я это сразу почувствовал. Это было на первом курсе, мы только недавно все вместе собрались,  тема урока была написание имени-отчества. Только прозвучала тема урока, я сразу понял, что меня ждут неприятности. Для всех я был Миша Каменецкий,  вопросов о национальности никаких ни у кого не возникало. Хоть я и не скрывал, что я еврей, но надо заметить, мало кого это и волновало. Когда мы в колхозе общались, ребята, жившие со мной вместе, удивлялись, почему я изучал английский, а понимаю по-немецки. Я объяснил, что у меня мать с отцом часто говорят на идиш, а он очень похож на немецкий. Но никто не знал, какие экзотические имена у моих родителей. А преподавательница знала – они все знакомились с нашими личными делами. Уже в самом начале урока я понял, что меня ждет. Конечно же, она решила объяснять урок на конкретном примере, и именно, на моем. После того, как я вслух сказал своё отчество – Израильевич, раздался  дружный хохот. И я понимал, и преподавательница понимала, какова будет реакция, но ответить по-другому я не мог. А ей, видимо, это доставило, удовольствие. Не могу сказать, что ко мне кто-то после этого стал хуже относиться. Скорее наоборот, но пережил я тогда неприятные минуты.

С официальным антисемитизмом сталкиваться мне еще не раз придется, но за исключением этих случаев, проявлений бытового антисемитизма я практически не замечал. Может быть потому, что никогда не скрывал своего имени-отчества. Ведь антисемиты больше любят поговорить за спиной.  И, если я для домашних всегда был Миша, то на работе я всегда был Моисей Израильевич. Вот такое мне доводилось слышать: - «Отличный ты мужик, и человек хороший, и все делать умеешь, и дом сам построил, и  сыновей таких вырастил, но к остальным евреям у меня свои счеты»  А потом обычные разговоры – Бога нашего убили, нас не любите, все только для своих и прочая, прочая...

Закончил я техникум в 18 с половиной лет. Сестра, моя двойняшка, только что закончила 11-летку. Учился я хорошо, и как лучший по успеваемости шел на распределение третьим, после старосты и комсорга. Выбор у меня был: Смоленск, Александров под Москвой, Казань, Куйбышев (Самара) и Новосибирск. Я, конечно, выбрал Новосибирск – во-первых, романтика, во-вторых, город ученых.  О необходимости дальнейшей учебы у меня никаких сомнений не было. Мать мне всегда приводила в пример своего двоюродного брата, академика Цыпкина Якова Залмановича,   особенно после того, как мы увидели  его по телевизору после вручения  Ленинской  премии. Она мне говорила, вот видишь, он тоже был из бедной семьи, а учился и всего добился. И хотя к этому времени, жить нам уже было полегче, две сестры и брат уже жили отдельно, но я понимал, что на помощь родителей уже рассчитывать не вправе, и могу и должен дальше сам устраиваться в жизни. И потому, я выбрал место подальше от дома, чтобы не было соблазна вернуться. Кстати, все мои однокурсники в течение года-двух, а некоторые и через три дня, вернулись в Смоленск.   Один я задержался вот уже почти на 50 лет…

Через полгода после моего отъезда умер мой отец. В свидетельстве о смерти диагноз  инфаркт миокарда. Но сколько я помню отца, он всегда был больным человеком. Из лагеря он вернулся с серьезной язвой желудка, я помню, частенько просыпаясь по ночам, видел, как отец сидит на постели и раскачивается, оказывается, лежать он не мог – мучила изжога, и так он успокаивал боль. Лекарство было одно – сода.  Это сейчас мы пьем омез и не знаем, что такое изжога, а моего отца, я считаю, изжога и сгубила. И, несмотря на то, что мать ему всегда отдельно готовила, изжога его мучила до конца жизни. Но это не мешало ему быть веселым человеком и всегда шутить. И даже перед самой смертью, медсестры удивлялись, он с ними шутил. Короткая и тяжелая ему досталась доля… Вечная ему память.

После смерти отца, в нашем родном доме остались с матерью две дочери Гера и Роза, и внучка, дочь Розы, Оля.  Отец до внуков не дожил. Матери  посчастливилось и внуков увидеть,  они почти каждое лето, проводили в гостях у бабушки, и даже правнучку.  Мать пережила отца на 33 года, умерла в 1999 году на 92 году жизни и похоронена рядом с отцом на Гурьевском еврейском кладбище г. Смоленска.

Сестры в 2006 году уехали в Израиль, и теперь эта родительская могила единственное, что нас связывает со Смоленском.

Продолжение Моя родословная от Рувима до Давида (Новосибирск)