moshekam

Автор: Вадим Давыдов

Недавно подслеповатая фемида Ресурсной Федерации порадовала наблюдателей очередным ярким решением, вызвавшим бурное оживление на форумах и в блогах: суд Новороссийска (почему не Бугульмы?!) признал кулиевский перевод корана экстремистской литературой. Идиотам, разумеется, невдомёк, что подобные запреты борьбе с агрессивной исламской идеологией не помогают ни на йоту. Далее...

(отрывки, полностью здесь)

И, поскольку такой важный инструмент, как адекватный перевод первоисточника, у нас пытаются отобрать, мне ничего не остаётся, как с наивозможнейшей определённостью назвать вещи своими именами: в «лице» «мировой религии» мы имеем проблему международного бандитизма. И если у этой идеологии есть какой-то смысл, то заключается он в том, чтобы убивать «неверных».

Это не значит, что в исламе нет милосердия и заботы о ближнем (не ближнем вообще, а ближнем — мусульманине). Конечно, есть. Но в этих провозглашаемых (с неуместным и смехотворным в наше время пафосом) ценностях нет ничего специфически исламского. Это универсальные ценности, выработанные человечеством в ходе эволюции, и мусульмане, создавая своё «священное писание», не выдумали и даже не открыли их заново, а переписали из давно существовавших на тот момент версий монотеизма — иудаизма и христианства.

Когда хадис Сахиха Муслима гласит: «Никто из вас истинно не уверовал, если не любит брата своего, как самого себя», в этом нет ничего нового и оригинального — это библейская цитата. Когда Обама ссылается на коран — «Если кто спас человеческую жизнь, то он как будто спас всех людей», это просто плагиат из рассуждений иудейских книжников, отражённых в Вавилонском Талмуде («если кто спас одну жизнь, то тем самым он спас целый мир»).

Советская конституция гарантировала свободу совести, свободу слова и свободу собраний и ассоциаций граждан. Это были прекрасные слова, ровно никак не соотносившиеся с объективно существовавшей в СССР реальностью. Ислам ведёт себя точно так же, как советская конституция: «Скажите, а имею ли я право…» — «Конечно, имеете!» — «Ах, так значит, я могу…» — «Нет, что вы — разумеется, не можете!» Единственная наука мира и любви, преподанная нам исламом на практике — это бесконечная вакханалия насилия, направленная внутрь и вовне: Египет и Сирия, Пакистан и Сомали, Афганистан и Судан, Мадрид и Лондон, Москва и Нью-Йорк. Мусульмане живут в аду и уверены, что это нормально. Они несут свой ад на подошвах своих чувяков, куда бы ни завела их самих хромая судьба — в предместья Парижа или на улицы Мумбаи. Нам твердят, что насилие — это искажение ислама. Как бы не так. Если в исламе есть какой-то смысл, то он выражен прежде всего в насилии.

Ислам имеет некоторые характерные признаки религиозного учения, но начинался он как устав разбойничьей шайки. Точно так же, как пиратский кодекс или воровской закон, это набор правил, определяющий, как выбирать главаря, планировать нападение и делить добычу. Но этот устав не протянул бы столько столетий, если бы не пытался наполнить свои правила неким «высшим смыслом». Это была удачная идея, и она сработала. Устав поддерживал порядок в разбойничьих рядах, убеждая приверженцев, что умереть за разбойничье дело — значит не просто подохнуть, а обрести вечную жизнь в ином мире. Похожие принципы пытаются внедрять все бандитские шайки...

...Очередной пример того, как будет выглядеть мировая периферия, оплодотворённая исламом, мы видим в Сирии: бессчётное число банд с громкими названиями, неутомимо истребляющих друг друга, и нескончаемый поток исламольцев-добровольцев, жаждущих присоединиться к той или иной из них, чтобы быстро и бессмысленно погибнуть, поскольку жить в типичном мусульманском аду, лишённом инфраструктуры для реализации надежд и чаяний любого нормального человека, всё равно невозможно. Двести тысяч убитых и миллионы неприкаянных беженцев, обречённых рано или поздно пополнить бесконечный мартиролог жертв неистового джихада — вот «сухой остаток» исламского «ответа» на проблемы бытия и неравномерность развития.

Таким было и рождение ислама — в кровавом тумане столкновения двух великих империй уходящей античности, Византии и Персии, борьбы, истощившей обе стороны и освободившей дорогу исламу. «Второе пришествие» ислама случилось в конце ХХ века, на пике противостояния Запада и «социалистического лагеря», когда каждая из сторон в меру сил и способностей пыталась использовать его — «прирождённого убийцу» — в своих интересах. Несложно увидеть здесь общий знаменатель: ислам приходит, когда появляется политический и мировоззренческий вакуум, но он не в состоянии наполнить его. Никогда. Причина проста: ислам — не оригинален. Всё, что в нём верно, то не ново, а всё новое — неверно. Когда в руки ислама попали сокровища византийской и персидской цивилизаций, он распорядился ими единственным способом, каким вор и бандит поступает с награбленным: он прогулял и проел всё до последнего медяка, оставив следующим поколениям лишь занесённые песком руины некогда цветущих пространств. Ислам вышел из пустыни, но пустыня не вышла из ислама — и этим сказано всё, что можно и нужно сказать о нём.

Ислам всегда возвращается к своим корням. Он начинался с горстки отщепенцев, терроризировавших мирные города и оазисы, и неважно, сколько времени проходит — пусть целая вечность, всё равно, как изменится мир — ислам сегодня всё тот же, что и пятнадцать веков назад, во времена своего первого полумифического вождя. Мусульмане по-прежнему неустанно славят Магомета и следуют его примеру, яростно отбиваясь от необходимости понять, что мир изменился, и тот, кто не хочет — или не может — приспособиться к этим изменениям, обречён жить плохо и недолго. И по-прежнему мусульмане убивают в первую очередь друг друга — в Ираке, Пакистане, Афганистане, Сирии, Ливии, Египте, далее везде. Что есть ислам? Это «борьба с неверием в аллаха». Ислам твердит, что его цель — обратить мир в «истинную веру», «вернуть» его аллаху, «господу миров». У ислама нет никакого плана, как это сделать, и нет никакого понятия, что будет после. Что предпринять, когда все земли будут пройдены, все города разрушены, все рабыни изнасилованы, все книги сожжены. Скорее всего, всякий мусульманин в самой глубине души понимает, насколько безумна и неосуществима эта цель. И, неспособный примириться с этим противоречием, он приносит себя в жертву своему когнитивному диссонансу. Умирать проще, чем жить, особенно — жить, понимая, что твоя жизнь никчёмна и ничего не стоит. Банда может только драться — обустраивать и обживать завоёванное пространство она не способна. Неустроенность, грязь и запущенность мусульманских городов и целых стран — там, где нет проклятых колонизаторов-европейцев — вопиет об этом.