Рабская модель государства всегда проигрывает

[moshekam]

Закрепощенное государство. Почему мы строим заборы и не любим друг друга

Яков МиркинЗаведующий отделом международных рынков капитала ИМЭМО РАН

Какую бы форму правления ни избирала Россия в течение последних двухсот лет, получалась одна и та же модель государства. За всеми «измами» скрывалось одно и то же лицо. И не имеет значения, что сегодня на дворе – царизм, большевизм, развитой социализм, либерализм, капитализм с нечеловеческим лицом или что-то еще.

Суть этой модели – в любви к большим вертикальным структурам, к иерархиям, в страсти прятаться под их ветками, чтобы быть защищенным, как бы они ни назывались – государством или корпорациями. И в абсолютном неверии в то, что в роковую минуту эта защита будет обеспечена. Поэтому частное поведение в России устроено так же, как у волка одиночки в лесу: по-быстрому схватить и унести. Не верь, не бойся, не проси. Никто не поможет. Защити себя сам.

В этой модели государства в экономике должно быть больше. Крупных корпораций – больше. Всего в одних руках – больше. Защиты – больше. Бесплатного – больше. По всем замерам, только 10 −12% населения готовы жить на свой страх и риск.

Кстати, так хочет жить не только Россия. Международный проект социологов по изучению национальных характеров «World Values Survey»(worldvaluessurvey.org) видит этого коллективного человека по всему периметру Восточной Европы, где жестче, где помягче. И Чехия, и Польша, и Украина, и балтийские страны – не исключение.

Общество без собственности

В России живут те, кто в большинстве своем не имел семейной собственности. Кто не успел ее создать между выходом из крепостного владения и входом в диктатуру пролетариата. До 1861 года так даже вопрос не стоял. В XX веке каждое поколение семей теряло собственность каждые 25 лет – из-за войн, революций, национализации, коллективизации, инфляции, девальвации, реформ, переделов собственности, кризисов). Земля, дом, финансовые активы, растущие с каждым поколением – все это неизвестно российскому обществу.

Нет собственности – нет самостоятельности – нет свободы. Зато есть страстное желание ухватить хотя бы что-то, когда вокруг риски, давление и опасность.

Там, где было хотя бы какое-то пространство для собственности и ее подобие, поведение свободнее. В России еще остались следы этих людей, и они видны даже сегодня – в Сибири (потомки переселенцев), на Севере России (Архангельск), у казаков – потомков тех, кто бежал от крепости на границу. У эмигрантов, потомки которых вернулись, чтобы в 1990-х сделать состояния. У старообрядцев, которые по деловитости могли перещеголять протестантов и даже знаменитых американских «васпов». И даже в центральной России есть такие острова. В Орловской области до сих пор видна разница между «закрепощенными» и «свободными» селами.

В Прибалтике крепостное право было отменено на 40 лет раньше, чем в России. В Польше – на 50 лет раньше.

Закрепощенное государство

Мы живем в государстве людей, закрепощенных отсутствием собственности и прикрепленных к месту пропитания. Россия – пространство вертикальных структур, расходующих людей, как ресурс, сверхконцентрации власти и постоянных переделов собственности. Нас сжимают, а мы упорно принимаем старую форму, примерно XVIII века.

Бывает государство эмигрантов – оно всегда жестче, агрессивнее, инновационнее. Бывает государство людей с каменными домами – оно мягче и осторожнее. Бывает государство – собрание свободных, рискующих людей. Оно тоже неизбежно выиграет у государства людей закрепощенных.

Закрепощенное государство живет рывками – отстанет, а затем совершит прыжок, – и бывает эффективным, когда мобилизуется перед реальной угрозой. Но в перспективе оно обречено на проигрыш, потому что расходует людей, как солому. Обречено еще и потому, что рабская, по сути, модель прикрепленной жизни всегда проигрывает моделям, построенным на балансе свободы и принуждения, но при этом нацеленных именно на свободу.

Закрепощенное государство всегда будет делать ошибки. Это государство радикалов. Любые реформы, кроме тех, что пытались сделать убиенные Александр II и Столыпин, превращаются в беду и потоп. Реформы Петра I привели к утроению податных тягостей и одновременно к убыли населения по крайней мере на 20% (П.Н.Милюков, 1905). Октябрьская революция, 1917–1921 годов ознаменовалось потерями 8–10% населения (Питирим Сорокин, 1923). Сталинская модернизация 30-х обошлась в 4–5% (А.Вишневский, 2003). В ходе реформ 1990-х годов население сократилось на 1,3%. (прямая убыль, без учета не рожденных детей, Росстат, МВФ).
Дальше на Слоне по подписке